Закат над Петербургом

Разместить рекламу на «Италия по-русски»
Изображение пользователя Anna Fedorova.

Георгий Иванов

ЗАКАТ НАД ПЕТЕРБУРГОМ   "Блистательный Санкт-Петербург" — был, в пору своего расцвета, в самом деле —  блиста-тельнейшей столицей. Расцвет этот длился примерно от царствования Екатерины Великой до цареубийства 1-го марта. Его наивысшей точкой была первая половина XIXвека. Это и была та эпоха, о которой никто иной, как Поль Валери, записал в своем дневнике: "Три чуда мировой истории — Эллада, итальянский Ренессанс и Россия XIXвека!" ...Былое сопротивление "порфироносной вдовы"1 — Москвы, окончательно выдохлось. Ее либерально-барская и староверчески-купеческая оппозиция стала чем-то вроде безвредной старушечьей болтовни. Все, что в бывшей столице поднималось, так или иначе, над безличным обывательским уровнем, будь то Растопчин, славянофилы или даже Чаадаев — блистало отражен-ным светом Петербурга. Об "остальной", бескрайной, России — нечего было и говорить. Там, после последней вспышки подспудного пламени — Пугачева, воцарилась "всерьез и надолго" пресловутая "вековая тишина". Ее нарушали лишь сентиментальные вздохи кисейных барышень, аккорды усадебных клавесинов, зычные дьяконские "многолетия" да еще барабанная дробь и "смир-наа!" военных поселений. С "дней Александровых прекрасного начала"2 вплоть до Севастополя, имперские замыслы Петра Великого торжествовали полную победу. Олицетворением этих замыслов, олицетворением "Российской Империи", занявшей "место матушки Руси",— был Петербург. И в Петербурге, как в фокусе, сосредоточилось российское "все". Отвлеченное определение идеи и материи, для наглядности иллюстрируемое образом цвету-щей яблони и тенью (этой яблоней отбрасываемой) , яблоня — идея, тень яблони — материя — это определение могло, пожалуй, характеризовать взаимоотношения Петербурга и России. Петербург — идея, остальная Россия только тень Петербурга, только материя, воплотившая идею. Петербург, сто лет тому назад почти не существовавший, стал теперь мозгом и сердцем страны. России оставалось только повиноваться и, посильно, подражать ему. Все большие дороги русской жизни перекрещивались в одном "невралгическом центре" — Петербурге. Казалось, что все, чем отличается полнота живой жизни от растительного существования, стало привилегией петербуржцев, принадлежало только тем избранным, кто жил в прекрасной столице и дышал ее туманным воздухом.   ...За окном, шумя полозьями, Пешеходами, трамваями, Таял, как в туманном озере, Петербург незабываемый.3   Незабываемый? Да, именно незабываемый. Восхитительный, чудеснейший город мира. Для петербуржцев, вздыхающих по нем, как по потерянному раю? — Конечно. Но не только для одних петербуржцев. Значит, и для всех русских? Не знаю, для всех ли, во всяком случае, для очень многих и — как это ни удивительно — для многих иностранцев. Очарованных Петербургом иностранцев не перечесть: "Город-мечта, волшебно возникший из финских болот, как мираж в пустыне"... "Версаль на фантастическом фоне белых ночей"... "Соединение Венеции и Лондона".   ...О Венеции подумал И о Лондоне зараз...   "Стеклянные воды каналов" и туман, туман... Ни одно описанье Петербурга не обходится без тумана. Но это не лондонский туман. Туман Петербурга совсем особенный, ни на какой другой не похожий. Он — душа этой блистательной столицы.   Невы державное теченье, Береговой ее гранит,4   мосты, дворцы, площади, сады — все это только внешность, наряд. Туман же — душа. Там, в этом призрачном сумраке, с Акакия Акакиевича снимают шинель, Раскольников идет убивать старуху, Лиза бросается в ледяную воду Лебяжьей канавки. Иннокентий Анненский в накрахмаленном пластроне и бобрах падает с тупой болью в сердце на ступени Царскосельского вокзала в   Желтый пар петербургской зимы, Желтый снег, облипающий плиты5   которые он так "мучительно" любил. Туман, туман... На Невском он прозрачный, кружевной, реющий над "желтизной правительственных зданий"6 и благовоспитанно стушевывающийся перед сияньем дуговых фонарей. Фары "Вуазенов", звонкое "берегись!" лихачей, гвардейцы, садящиеся в сани,   Широким жестом запахнув шинель.7   В витринах Елисеева мелькают ананасы и персики, омар завивает во льду красный чешуйча-тый хвост. За стеклами цветочных магазинов длинные стебли срезанных роз, розы расцветают на улыбающихся лицах женщин, кутающихся в соболя... Может быть, того густого, тяжелого, призрачного тумана и не существует больше? Нет, он по-прежнему тут. В двух шагах от этого оживленья, света и блеска — унылая пустая улица, тусклый фонарь и туман, туман...   ...Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века, Все будет так. Исхода нет.8   Все будет "так" или почти "так".   Над Невою многоводной, Под улыбкою холодной Императора Петра.9   Все всегда будет так. Никакие перемены невозможны. "Игра продолжается". Исхода нет. И быть не может. Но это только казалось.

Изображение пользователя Anna Fedorova.

Re: Закат над Петербургом

 

...В семнадцатом году, еще не понимая

Что с нами будет, что нас ждет,

Шампанского бокалы поднимая,

Мы весело встречали Новый Год —14

 

тот самый год, о котором пророчествовал Лермонтов:

 

...Настанет год, России страшный год,

Когда царей корона упадет...

 

Обыкновенно люди не ценят того, что им дано,— банальное —

 

Что имеем, не храним,

Потерявши, плачем.

 

Но кому выпало счастье жить "в волшебном городе на берегах Невы", ценили его, гордились им и любили его —

 

Любили, как еще любили...

 

Анна Ахматова, сжимая тонкие руки под своей знаменитой "ложноклассической шалью",15 читала взволнованным, хватающим за сердце голосом:

 

...И ни на что не променяем пышный,

Гранитный город славы и беды,

Широкие, сияющие льды,

Торжественные черные сады

И голос Музы, еле слышный…16

 

Ни на что... Ни за что... отзывалось во взволнованных сердцах слушателей.

"Еле слышный голос Музы", поющей о неизбежной гибели и беде, с годами начинал звучать все явственнее, прозрачная тень грядущей катастрофы, ложась на дворцы, площади и сады, все зловеще и ширилась и сгущалась. Быть может, никто не слышал голоса Музы, не видел зловещей тени так ясно, как поэт, предостерегавший:

 

...О, если б знали, дети, вы

Холод и мрак грядущих дней...

 

Но пророческое предостережение казалось тогда только удачно найденными строками:

"Дети страшных лет России"17 верили ему. Никогда еще жизнь не казалась такой восхититель-ной, скользящей, ускользающей, нигде не дышалось так упоительно, так сладостно-тревожно, как в обреченном, блистательном Санкт-Петербурге.

 

...И этот воздух смерти и свободы,

И розы, и вино, и холод той зимы

Никто не позабыл, о я уверен...18

 

В те последние зимы

 

...От легкой жизни мы сошли с ума...19

 

Да, несмотря на предчувствие гибели или, может быть, именно от этого предчувствия. Ведь:

 

Для сердца смертного таит

...Все то, что гибелью грозит.

Неизъяснимы наслажденья...

 

очнулись только

 

...В черном бархате советской ночи...

...В трезвом, беспощадном свете дня... 20

 

— советского дня.

 

В Петербурге мы сойдемся снова.

Словно солнце мы похоронили в нем.

 

Или говоря не столь поэтически, словно в нем мы потеряли все, для чего стоило жить.

Петербуржца Осипа Мандельштама, обещавшего нам этот свидание, давно нет. О его трагической смерти известно только, что он выбросился из окна, чтобы избежать "окончательной ликвидации".

 

Словно звезды, встают пророчества,

Обрываются, не сбываются...21

 

Не сбылось и это пророчество.

И все же,

 

Бывают странными пророками

Поэты иногда.22

 

И слова поэтов иногда заключают в себе магическую силу. А вдруг это пророчество Мандельштама все же сбудется и

 

В Петербурге мы сойдемся снова?

 

Но кто же сойдется? Призраки? Ведь

 

Все, кто блистал в тринадцатом году,

Лишь призраки на петербургском льду... 23

 

Если не все, то почти все. Из всех блистающих тогда поэтов жива только одна Ахматова да еще... Я чуть было не закончил — и пишущий эти строки,— но вовремя спохватился. Ведь сказать "я блистал" так же невозможно, как "я кушал". Известно, что глагол кушать спрягается так: я ем, ты кушаешь, вы кушаете...

Впрочем, "Пушкин — наше все", Пушкин, не только самый великий, но и самый петербургс-кий из всех русских поэтов, дал нам пример обращения с этим неудобным глаголом:

 

...Онегин, добрый мой приятель,

Родился на брегах Невы,

Где, может быть, родились вы,

Или блистали, мой читатель.

Там некогда гулял и я...

 

— значит, как глагол "кушать", так и глагол "блистать" спрягается своеобразно: Я гулял, ты блистал, он, она, они блистали.

Заканчиваю свою фразу: из всех поэтов жива только блиставшая в Петербурге Анна Ахматова и когда-то гулявший в нем — я...

Да, как это ни грустно и ни странно — я последний из петербургских поэтов, еще продолжаю-щий гулять по этой становящейся все более и более неуютной и негостеприимной земле.

Впрочем, если бы она и не была так негостеприимна и неуютна, вряд ли что-нибудь сущест-венно изменилось бы для меня без Петербурга, вне Петербурга:

 

...Быть может, города другие и прекрасны,

Но что они для нас? Нам не забыть, увы,

Как были счастливы, как были мы несчастны

В волшебном городе на берегу Невы...

 

 

Изображение пользователя Anna Fedorova.

Re: Закат над Петербургом

Архитектурное совершенство Петербурга из года в год все больше искажал эклектический "разнобой", хотя город все еще продолжал оставаться чарующе-прекрасным. Еще зловеще-быстрей шел процесс распада и дезориентации во всех областях духовно-общественной жизни столицы.

Бурный напор этой жизни нисколько не падал, напротив, он все увеличивался. Но, как и застраиванье Петербурга роскошной безвкусицей,— все эти лекции, диспуты, премьеры, "литературные суды" — ярко свидетельствовали, что Петербург не расцветает, а дегенерирует, свидетельствовали о непрерывном ослаблении и чувства меры, и эстетического чувства, и ответственности, и нравственного здоровья…

Театры были всегда переполнены. В большинстве из них, кроме казенных "императорских", шли "передовые" пьесы. В одном — "Черные маски" или "Анатэма"*, где действовали "души до рождения", "некто в сером" и "некто в черном". В другом — "Ставка князя Матвея"**, где этот князь, правда "за сценой", но весьма натурально кого-то насиловал. В третьем — "Забава дев"***, где распевались куплеты:

 

Лебедь, рыба, рак, осел

Ищут все прекрасный пол.

Ах, зачем же нам даны

Лицемерные штаны!

 

В студии Мейерхольда — и актеры, и актрисы играли с огромными лиловыми приклеенными носами. Журнал театрального искусства, издававшийся этим знаменитым режиссером, назывался — правда, по Гоцци,— "Любовь к трем апельсинам".

 

* — Леонида Андреева.

** — Сергея Ауслендера.

*** — Михаила Кузмина.

 

На ежедневно происходившие диспуты тоже ломилась толпа. Мест не хватало для желавших узнать "Куда мы идем?", "Виновата ли она?", "Любовь или самоубийство?" и т. д. и т. д. И так вплоть до остро щекочущего нервы зрелища на вернисаже выставки "Мира Искусства". Там однажды — нарядная публика "всего Петербурга",— забыв о картинах, теснилась, напирая друг на друга, вокруг гладко выбритого элегантного господина с красной гвоздикой в петлице. Это был Борис Савинков, глава "боевой организации", заочно приговоренный к повешенью. Бесстрашие? Еще бы — и какое! Но можно ли представить себе в такой роли, скажем, Каляева? Невозможно! Так же, как нельзя вообразить Каратыгина, играющим "князя Матвея". Или Льва Толстого, ведущего в "Религиозно-философском обществе" спор о "святости пола" с Мережковским и Розановым...

Кстати, как раз имя Розанова — пожалуй, самое характерное из прославленных "имен" предре-волюционной эпохи. Были писатели более знаменитые широкой и всероссийской знаменитостью, но ни Леонид Андреев, ни Горький, ни Мережковский все-таки не имели розановского влияния и обаяния. Его одного постоянно называли гениальным. В книгах Розанова самые разные люди — особенно молодежь — искали и находили "ответы" — которых до него не нашли ни у Соловьева, ни у Толстого, ни у Достоевского, ни у кого.

Безо всяких сомнений — Розанов был писателем редкостно одаренным. Но что, в конце концов, он утверждал? Чему учил? С чем боролся? Что защищал? Какие выводы можно сделать, прочтя его всего — от "Детей лунного света" до "Апокалипсиса нашего времени"? Ничего, ничему, ни с кем, ничего, никаких! Любая его книга с тем же талантом и находчивостью "убедительно" противоречит другой, и каждая страница любой из этих книг с изощренным блеском опровергает предыдущую или последующую страницу... Остается впечатление, как будто Розанов неизменно руководился советом одного из персонажей "Le rouge et le noir". "Если вы хотите поражать людей — делайте всегда обратное тому, чего от вас ожидают". Но стендалевский "prince Korazoff", наставляя так Жюльена Сореля, имел в виду великосветских денди своей эпохи — занятие невинное. Розанов, пользуясь, как отмычкой, тем же приемом, овладевал и без того почти опустошенными душами, чтобы их окончательно, "навсегда" опустошить. Делал он это с поразительной умственной и литературной изобретательностью. В этом и заключался, пожалуй, "пафос" розановского творчества — непрерывно соблазнять, неустанно опустошать. Он был, повторяю, большим талантом и искусником слова. Но и был настоящим "профессионалом разло-жения" — гораздо более успешно, чем любой министр... или революционер, подталкивавший Империю к октябрьской пропасти.

 

Изображение пользователя Anna Fedorova.

Re: Закат над Петербургом

Смутное сомнение в стойкости и Петербурга, и всей Петровской России зародилось одно-временно с их основанием. И сомнение это вошло составной частью в русское мироощущение. Пушкин был только более — не по-славянски — сдержан, чем остальные. Но достаточно вспомнить "Медного Всадника"...

 

Добро, строитель чудотворный,

Ужо тебе..."

 

Памятники и дворцы, колонны и золотые купола... Император, двор, гвардия, двуглавый орел со скипетром и державой в когтистых лапах. Одним словом, "красуйся и стой"...

Но фундамент всего этого великолепия? Достаточно ли он укреплен, чтобы выдержать огромную тяжесть гранитной глыбы с Медным Всадником в лавровом венце? Рука царя простерта в историческую даль, лицо обращено к заливу, к западу, к "окну в Европу". Но под копытами вздыбленного коня вьется змея. Раздавлена ли она навсегда? Вопрос. А если только придавлена! Если, на самом деле:

 

...Царь змею раздавить не сумел,

И прижатая стала наш идол.13

 

Если эта змея (косности? азиатчины? былого "черного передела" и "красного петуха"? "грядущего сталинизма"?), притаившись, ждет только случая выскользнуть из-под копыт

 

...И нашу славу и державу

Возненавидеть до конца!

 

И тогда не "стоять и красоваться" — предстоит "блистательному Санкт-Петербургу", а быть ему "пусту"...

Но — странное дело. Пока петербургская империя "стояла и красовалась", пока она расцветала и крепла — крепло и рожденное вместе с ней сомнение в ее будущем. И, напротив, тогда, когда она стала все быстрей и быстрей катиться к катастрофе — сомнение это начало бледнеть, улетучиваться, исчезать...

Как раз перед самым концом и те, кто еще держал "по инерции" узду империи, и те, что готовились перехватить — или вырвать — ее из ослабевших, неумелых рук, неожиданно прониклись какой-то оптимистической самоуверенностью. И трон Николая II и предательское кресло ненавистного царю "толстяка Родзянко", уже готовясь вместе провалиться в тартарары,— вдруг стали казаться тем, кто на них восседал, весьма устойчивыми. Ни "с высоты престола", ни с "высоты думской трибуны", ни из комфортабельных кабинетов главарей кадетской партии, ни из-за немытых стекол эсеровских конспиративных квартир не стало видно смертельной опасности, нависшей над ними всеми, всеми вместе взятыми. Враждуя между собой, власть, легальная или полулегальная оппозиция и революционное подполье — в годы войны, в сущности, благодушно совпадали в ощущении "неколебимой стойкости" и столицы, и взнузданной ею навсегда "матушки России".

...Наши чудо-богатыри, разбив вероломных немцев, осуществят "заветную народную мечту" — Крест над св. Софией — и все само собой уладится, войдет в берега, все станет опять как при "миротворце-родителе": "когда русский царь ловит рыбу", Европа — да и Россия, само собой разумеется, "может подождать"...

Или вариант того же самого, но либерально-оппозиционный: ..."наши доблестные войска в дружном единении с великими демократиями Запада... исторические права России на проливы... Николая с царицей уберут. Михаил Александрович — конституционный регент. И все устроится, уляжется, все пойдет, как в Великобритании"...

Или же революционный вариант: "освободившись от гнета самодержавия, свободный русский народ с удвоенной энергией... до победного конца... без аннексий и контрибуций... и все устроится: "хозяин земли русской" — Учредительное Собрание, избранное прямым, всеобщим, тайным... провозгласит республику: Марк Вишняк будет председателем Палаты...

 

Изображение пользователя Anna Fedorova.

Re: Закат над Петербургом

 

* * *   Каменноостровский соединял Марсово поле с островами. Лучшего сочетания для гармоничес-кого расширения столицы нельзя было и придумать. Все было заранее "дано" — только не порть! Элегантно выгнутый Троицкий мост соединял оба берега в самом широком, самом царственном месте Невы. За мостом обширная Петровская площадь и за ней — прямая, как по линейке прочерченная линия проспекта — петербургские Champs-EIysees!.. Но получились не Champs-EIysees, не новый Невский, а какой-то средней руки берлинский "Damm", вдобавок еще, в отличие от этих Damm'oв, как кишка, узкий. "Каменные нечистоты" — выражение Марселя Пруста — запакостили места, которые должны и могли были стать одними из красивейших в столице. Слева между Петропавловскою крепостью и Кронверкским садом вырос скульптурный ублюдок — памятник миноносцу "Стерегущему". Два бравых матроса с сусально-героическим выражением лиц стоят в натянутой позе натурщиков у открытого кингстона, из которого "бурно хлещет" бронзовая вода. На другой стороне площади — еще хуже. Рядом с очаровательной старинной церковью, вперемешку: "дворец" Николая Николаевича — серый цементный ящик, недоброй памяти кружевная, плюгаво-роскошная дача Кшесинской и позади их, поодаль, всех цветов радуги... мусульманская мечеть — не нашлось для нее другого места! И все это, именно вперемешку, вкось и вкривь, как чемоданы на вокзальном перроне...     * * *   Мне могут возразить: ну, так что же? Разве все это мешало Петербургу оставаться одной из прекраснейших столиц мира. Ведь уродовали и продолжают уродовать на все лады тот же Париж, к которому, кстати, и относится саркастическое выражение Марселя Пруста о "каменных экскре-ментах". Ведь все это не касается сути, а лишь наносные неудачные подробности, на которые и внимания обращать не следует. Согласен. Петербург не изменился от этих "неудачных подробностей" и безвкусиц. Он остался по-прежнему прекрасным. Но не обращать на них внимания все-таки трудно. Дело с Петербургом обстояло несколько иначе, чем с Римом, Лондоном или Парижем. Повторяю, Петербург был на всю Россию, столь же бескрайнюю, как и бесформенную — единственным городом имперски-великодержавного стиля. Петербург как бы являлся доказательством, что Россия, возглавляемая такой столицей, перестала быть Скифией или Московией — т. е. гигантской деревней, что она раз и навсегда свернула с ухабов своей былой проселочной дороги на широкий имперский тракт. Так понимал значение Петербурга и тот, кто, его основав, "рукой железной Россию вздернул на дыбы", и другой, произнесший не в упрек, а в похвалу гению "саардамского плотника" эти слова. И поэтому каждый шрам пошлости, каждая болячка, безвкусица ощущались болезненно, как роковой симптом: "железная рука" разжимается, натянутая узда слабеет...
Изображение пользователя Anna Fedorova.

Re: Закат над Петербургом

 

* * *   ...С начала царствования Александра III"ликвидация" былого величия Петербурга шла уже вовсю, "на всех парах", во всех направлениях. В начале XXвека она "дошла до точки". В этом "планомерном" сведении на нет всего, что было в Петербурге исключительного и неповторимого, что делало из него подлинный мозг страны, не было — да и не могло быть — чьей-нибудь сознательной злой воли. Напротив, люди, так или иначе способствовавшие вырождению Петербурга, лично — невинны. Никто из них не отдавал себе отчета в деле своих рук. Каждому — от царя и его министров до эсеров, охотившихся за ними с бомбами — искренно казалось, что они не пилят сук, на котором сидят, а напротив, предусмотрительно окапывают тысячелетние корни "исторической России", удобряют каждый на свой лад почву, в которую эти корни вросли. Столица мельчала, обезличивалась, вырождалась — и люди, которые в ней жили, распоряжались, строили, "охраняли основы" или старались их подорвать — тоже мельчали и вырождались. Никто уже не мог ничего поправить, никто не понимал безвыходного трагизма обстановки. За всех действовала, всем руководила судьба... если угодно, Рок. Как бы там ни было, Петербург все быстрей и неудержимей катился по наколенной плоскости туда —   Где нас поджидала Чека...   * * *   ...Главный фасад — на Неву — восхитительного здания Адмиралтейства застроили безобраз-ным театром Неметти и другими уродливыми доходными домами. Должно быть, Морское Ведомство великой страны никак не могло обойтись без этой жалкой "доходной статьи"... На Невском, как грибы, вырастали одно за другим "роскошные" здания — настоящие "монстры", вроде магазина Елисеева или дома Зингера. В последнем, между прочим, обосновался журнал, как нельзя более соответствующий и стилю здания и вообще захлестывавшей Петербург предреволюционных годов безвкусице. Вл. Крымов, издававший "Столицу и Усадьбу", не мог пожаловаться на неуспех. Продавалась она нарасхват. Петербургские псевдоэстеты были в восторге от ее внешности, "роскошной" меловой бумаги, рекламных репродукций и столь же "роскошного" содержания, где разные "Юрочки" Беляевы, Агнивцевы и сам "редактор-издатель", Нововременец второго разряда, изощрялись в одеколонно-парикмахерском снобизме. Подзаголовок "Столицы и Усадьбы": "Журнал Красивой Жизни" действительно не обманывал. Уже с объявления о подписке "красивая жизнь" властно вступала в свои права: "Контора: в лифте на четвертый этаж. Редакция — Каменный остров, собственная вилла!" Знамение времени: в гостиных и кабинетах светских петербуржцев, где теперь искренно наслаждались этим, с позволения сказать "художественным", изданием, в 80-90-х годах лежал замечательный сомовский "Вестник Изящных Искусств" — предтеча "Старых Годов". Теперь же "Старые Годы", шедевр вкуса и знаний, расходился в ста экземплярах и существовал исключи-тельно благодаря меценатству Вейнера. Тут уместно напомнить о трагической судьбе этого большого знатока искусства. Еврей по крови, он — большая редкость! — окончил Александров-ский Лицей. И за эту "привилегию", которой очень гордился, заплатил жизнью: расстрелян большевиками как "глава" фантастического "заговора лицеистов".  
Изображение пользователя Anna Fedorova.

Re: Закат над Петербургом

 

* * *   Ущерб, потускнение, "декаданс" Петербурга начался незаметно, как незаметно начинается неизлечимая болезнь. Сперва ни больной, ни его близкие ничего не замечают. Потом лицо больно-го начинает меняться все сильнее... И наконец, перед смертью, оно становится неузнаваемым... В 1918-1919 году Петербург стал неузнаваемым. После разгрома Белых армий Петербург умирал.   ...Зеленая звезда в холодной высоте, Но разве так звезда сияет? О, если ты, звезда, воде и небу брат, Твой брат Петрополь умирает..10   Бывают сны, как воспоминания, и воспоминания, как сны. И когда думаешь о бывшем "так недавно и так бесконечно давно", иногда не разбираешь, где сны и где воспоминания.11 Ну да, была последняя зима перед войной и была война. Был Февраль и был Октябрь... И то, что после Октября, тоже было. Но если вглядеться пристальнее — прошлое ускользает, меняется, путается. ...В стеклянном тумане висят мосты, две тонких золотых иглы слабо поблескивают, над гранитной набережной стоят дворцы   И мчатся узкие санки Вдоль царственно-белой Невы...   Какие-то люди ходят по улицам, какие-то события совершаются. А как же:   Живи еще хоть четверть века, Все будет так. Исхода нет.   Нет, исход есть. И какой еще исход. "Живи еще хоть четверть века". Но четверти века жить не пришлось... Вот молодой Блок читает стихи, и вот уже он   Спохватился — сорок лет... Хвать похвать, а сердца нет.   Разве, правда, нет у него больше сердца? Или просто:   ...Земное сердце уставало, Так много лет, так много дней, Земное счастье опоздало На тройке бешеной своей?   И он:   Наконец смертельно болен?..   И вот уже хоронят "испепеленного" Блока. ...Вот крещенский парад — урра! "Боже, царя храни!" И вот вместо оранжево-черного императорского штандарта — красная тряпка над Царскосельским дворцом. И в одном из окон, отрекшийся, арестованный —   ...Странно царь глядит вокруг Пустыми, светлыми глазами.12

Настройки просмотра комментариев

Выберите нужный метод показа комментариев и нажмите "Сохранить установки".
Наверх страницы

www.liveitaly.eu

  • Италия
  • Иммиграция
  • Бизнес в Италии
  • Регистрация фирм
  • Вид на жительство
  • Воссоединение семьи
  • Итальянское гражданство

Отели в Италии